Необратимость / Irreversible

Фильм сделан по принципу «лишь бы не как в Голливуде», а в таком богоугодном деле все средства хороши.

Садомазохистская фантазия на тему - что бы вы сделали с человеком, который избил и изнасиловал вашу жену? Да ещё на грязном полу подземного перехода… Да ещё особо извращённым способом…

А жена-то вдобавок - красавица. Да не просто красавица, а Моника Беллуччи, признанная чуть ли не самой сексуальной актрисой европейского кино. Мораль и этика в подобной ситуации отступают на второй план.

Исполнитель второй главной роли Винсен Кассель так рассказывает о каннской премьере «Необратимости»: «Американские прокатчики пачками уходили из зала. Увидев это, я испытал настоящий оргазм». Белуччи вторит своему супругу: «Ноэ - режиссёр-безумец. Но только в хорошем смысле этого слова.» Безумие же заключается в том, что фильм начинается с конца. С самого конца. С финальных субтитров. А события в нём развиваются в обратном порядке, вовлекая зрителя в фатальный круговорот веществ: любовь - ненависть. «Люди знают, что внутри у них сидит дикий зверь, - говорит Ноэ, - но не хотят этого признавать».

Фильм явно задумывался как шедевр и позиционировался как скандал. Со вторым удалось. Насчёт первого покажет время.

Рецензия:
Для начала пройдемся по обязательной программе. Если вы хоть что-то слышали или читали о фильме "Необратимость", то наверняка знаете это. А если нет, то знать это вам просто необходимо. Итак, это самый скандальный фильм последнего Каннского фестиваля -- во время просмотра люди падали в обморок и выходили из зала. Там есть пятиминутная сцена анального изнасилования Моники Белуччи. А еще сцена, где человеку разбивают лицо огнетушителем, превращая его в кровавое месиво.

Так вот, можете считать меня извращенцем, но я ничего шокирующего в этом фильме не заметил. Да, огнетушитель плющит лицо главного злодея всмятку. Но снято это так, что разглядеть какие-то натуралистические подробности просто невозможно -- камера прыгает из стороны в сторону, показывая происходящее лишь мельком, в полумраке, залитым красным цветом, как в фотолаборатории. Лично меня, например, куда сильнее шокировали сцены из фильмов коммерческого и "ширпотребного" режиссера Спилберга: в "Особом мнении", когда у Тома Круза вырезают глаза из глазниц, и бойня во время высадки десанта в начале "Спасти рядового Райана". А ведь эти фильмы никто, в общем, не считал скандальными и люди в обморок не падали! Не говоря уже о недавних "Псах-воинах", где крупным планом, во всех подробностях показано, как у человека кишки вываливаются -- и этот фильм считается (и справедливо) откровенно развлекательным!

Знаменитая сцена изнасилования тоже ничего такого не показывает -- ни гениталий, ни того, как расплывается в кашу от ударов насильника лицо Белуччи. Более всего она напоминает сцены насилия из фильмов Такеши Китано -- снятые отстраненным взглядом, статично, бесстрастно фиксируя происходящее, как камера видеонаблюдения.

И в этом все дело. В обыденности и бесстрастности репортажной хроники. Как справедливо заметил в свое время Тарантино, уличное насилие отличается от киношного тем, что в жизни нет ни нагнетания тревожной музыкальной темы, ни ускоренного ритма монтажных склеек, ни подстегивающих драматизм диалогов. Просто люди идут по улице и разговаривают, а потом -- раз! -- все в крови, и никто не может понять, что случилось.

Режиссер "Необратимости", 40-летний выходец из Аргентины Гаспар Ноэ, с уличным насилием, миром шлюх, гей-клубов и заблеванных подземных переходов явно знаком не понаслышке. В качестве оператора он снял такие фильмы, как "Хорошие мальчики пользуются презервативами" и "Рот Жан-Пьера", а как режиссер -- "Падаль" и "Содомиты". (Все -- короткометражки, "Необратимость" его первый большой фильм.) Старый кокаинист, из всех персонажей мирового кинопаноптикума он более всего смахивает на Абеля Феррару, еще одного любителя отыскивать божественные откровения в грязной слизи больших городов.

Балабанов рассказывал, как после премьеры первого "Брата" к нему подбежал какой-то "новый русский" и, захлебываясь от избытка эмоций, кричал: "Точно! Вот это, что он у тебя арбуз жрет, перед тем как стрелять, -- это точно! Так и валят людей!"

Так вот, я тоже свидетельствую: когда ты, ох...ший от ярости, хватаешь обрезок железной трубы и идешь мочить здоровых пьяных мужиков, защищая свою семью, не зная, сколько их и есть ли ножи, -- это именно так и происходит. Все прыгает перед глазами, мечется, ничего нельзя разобрать, ты не понимаешь, что делаешь, все идет на автомате.

Психологическая достоверность -- самая сильная сторона "Необратимости". Мир уличных зверей показан с беспощадной откровенностью. Сцена изнасилования одновременно пугает, вызывает отвращение и возбуждает. В аду подземных переходов нет добра и зла, только охотники и жертвы, живые и мертвые. Поменяться местами легко.

Все в этом фильме не случайно, всякое лыко в строку. События в фильме разворачиваются в обратном хронологическом порядке -- сначала мы видим финал, потом расправу с преступником, затем преступление и в конце -- то, с чего все началось. Критики не преминули упрекнуть Ноэ в подражательстве детективу Кристофера Нолана "Помни!", где был использован такой же прием.

Но Нолан, поворачивая время вспять, искал эффектной неожиданной развязки. Ноэ же препарирует человеческое сознание. И опять попадает в десятку. Сюжет "Необратимости" построен как воспоминания человека, пережившего трагедию, которая поломала его жизнь. Сначала бьется диким пульсом в мозгу недавно пережитое, нервное, горячее, отчаянное. Потом яд памяти проникает вглубь раны. Человек вспоминает, как все произошло, прокручивает перед глазами весь этот ужас, темп замедляется, камера уже не прыгает бешеным зайцем, горячка уступает отчаянию, кадр безжалостно статичен, тыкая в лицо непоправимым, как фотографией из уголовного дела. Наконец самое горькое, разрывающее сердце -- воспоминания о потерянном рае, о том, что было ДО, о счастье, которое никогда не вернется. Здесь важна любая мелочь, ерунда -- взгляд, оброненная фраза, дурацкий спор в метро. Финальная постпостельная сцена -- как контрольный выстрел. Вся эта усталая нежность, почти тактильное ощущение мягкого женского тела -- обнаженная Белуччи во всей мощи своего сексапила. Все убито, мертво. Необратимость. Наконец последний кадр -- как несбыточная мольба о том, как могло бы быть все иначе. Никогда.

А затем пустота. Лишь бормашинный треск камеры и слепящая белизна.

Жизнь человеческая есть страдание. Это еще Будда сказал. Или, как выразилась Раневская, короткий прыжок из п... в могилу.

И это пройдет.